Культовое место эпохи ранних кочевников на горе Крутая в Южном Зауралье

 
Код статьиS086960630014842-5-1
DOI10.31857/S086960630014842-5
Тип публикации Статья
Статус публикации Одобрена к публикации
Авторы
Должность: ведущий научный сотрудник
Аффилиация: Уфимский федеральный исследовательский центр Российской академии наук
Адрес: Уфа, 450054, Уфа, проспект Октября, д.71
Аннотация

Публикуются два лепных сосуда, найденных в перевернутом виде и сфотографированных жителями г. Магнитогорск в скальном навесе около д. Салаватово Абзелиловского района Башкортостана. Находки происходят со склона горы Крутой, являющейся одной из передовых возвышенностей хребта Крыкты, на границе горно-лесной и горно-степной зон. Анализ сосудов свидетельствует об их принадлежности к южной части населения иткульской культуры, на формирование керамических традиций которых значительное влияние оказало более восточное бархатовское население. Показано, что данная группа носителей иткульской культуры, освоившая озерные предгорья вдоль восточного склона Южного Урала до широты Магнитогорска, существовала в постоянном взаимодействии с кочевниками скифо-сарматского времени. Вероятно, оно проявлялось в формировании устойчивой системы брачных связей. Это привело к широкому распространению иткульской (и созданной по ее мотивам – как своеобразной «лесостепной моды») керамики в кочевнических погребениях. Также инкорпорированная часть лесостепного населения принесла в кочевническую среду культы и ритуалы, характерные для значительно более северных территорий. Типологически публикуемое культовое место сближается с иткульскими одноактными святилищами. На основе известных археологических и этнографических аналогий данный комплекс интерпретирован как захоронение материнского последа или как результат совершения какого-то иного постпогребального обряда. Находки датированы V в. до н.э. или рубежом V-IV вв. до н.э.

Ключевые словаЮжный Урал, горно-степная зона, ранние кочевники, иткульская культура, святилища
Получено01.05.2021
Кол-во символов31736
100 руб.
При оформлении подписки на статью или выпуск пользователь получает возможность скачать PDF, оценить публикацию и связаться с автором. Для оформления подписки требуется авторизация.

Оператором распространения коммерческих препринтов является ГАУГН-ПРЕСС

Размещенный ниже текст является ознакомительной версией и может не соответствовать печатной.
1

Абсолютное большинство памятников кочевников Южного Урала скифо-сарматского времени представлено погребениями. Постепенно, благодаря проведению детального обследования территорий и значительным по объему раскопкам, источниковая база по кочевникам середины I тыс. до н.э. начала пополняться данными по стоянкам и поселениям, металлургическим комплексам, кратковременным убежищам, крупным культовым объектам, небольшим летовочным святилищам и т.д. Настоящая статья посвящена публикации культового места, которое может быть интерпретировано как захоронение материнского последа или как площадка совершения какого-то иного постпогребального обряда.

В 1986 г. жители г. Магнитогорск (Челябинская обл., РФ) А.Ш. Минигалеев и Е.А. Криставчук принесли в городской музей два древних сосуда, найденных ими во время отдыха в горах, в 35 км западнее города (рис. 1-4). Судя по рассказам находчиков, отраженным в научном отчете сотрудника музея Г.И. Перегрюмовой, сосуды были найдены «в 15 км от оз. Банное в районе хребта Крыхтытау Салаватовской крехты на южном склоне горы «Крутой» (название условно)» (Перегрюмова, 1986; см. также: Старикова, 2013. С. 96)1. В небольшой нише скалы один в другом стояли два сосуда – оба кверху дном. Важно, что находчики сфотографировали сосуды в нетронутом виде (рис. 5-6) и только после этого вынули их из ниши. По словам Г.И. Стариковой, побывавшей тогда же на месте находки2, ниша находится в небольшом скальном выступе на сильно залесенном склоне горы, с которого виден находящийся у ее подножья большой населенный пункт. Отсутствие каких-либо четких привязок не позволяло все прошедшие годы взяться за публикацию этого комплекса. Только в августе 2019 г., во время работы экспедиции около д. Кусимово на оз. Банное, местные жители пояснили ряд ключевых моментов. Во-первых, каждый участок хребта Крыкты имеет у местного населения наименование по ближайшему населенному пункту, поэтому «Салаватовская крехта» - это участок хребта Крыкты, находящийся непосредственно напротив д. Салаватово Абзелиловского района Башкортостана (см. также: Гончарова, 2011. С. 35). Во-вторых, гора «Крутая» имеет и собственно башкирское название – Тикэтау, локализована она к западу от д. Салаватово и является крайней восточной возвышенностью хребта Крыкты (рис. 2; 3), доминирующей над окружающей местностью3. На ее южном склоне находится глубокое ущелье с водопадом (рис. 4), а сам склон залесен. В-третьих, это место пользуется очень высокой популярностью у отдыхающих из Магнитогорска. Эти уточнения, вместе с информацией о том, что описываемое место находится «на северо-восток от г. Караташ…» и «вниз по ручью 2 км и от ручья 150 м на север, на южном склоне г. Крутой…», сделанные карандашом на листах с прорисовкой сосудов (вероятно – Г.И. Стариковой в 1986 г.), позволяют со значительной точностью локализовать и описать место их находки. Оно находится в 15 км к югу от оз. Банное (Якты-Куль), в 6 км к северо-западу от д. Салаватово и в 7 км к северо-востоку от наивысшей вершины хребта Крыкты – горы Караташ (1118 мБС), на южном крутом склоне горы, имеющей на карте название Кандыбиль (858 мБС), где в узком ущелье начинается р. Могак (рис. 4). Общая длина этой реки – 23 км, впадает в оз. Чебаркуль, расположенное уже на границе степи и предгорий. У местных жителей «Кандыбиль» (рус. Кровавая седловина) – это не только гора, но и водопад в ущелье, в котором также известны и пещеры (Гончарова, 2011. С. 31). Горный массив Ирендык-Крыкты является крайним восточным хребтом Уральской горной страны и на всем своем протяжении (около 350 км) отделен от остальной полосы гор межгорными депрессиями (Россия…, 1914. Схема между с. 29 и 30; Савельев, 2011), далее к востоку от которого уже начинается полоса предгорий (рис. 1). Гора Кандыбиль – одна из крайних восточных возвышенностей хребта (рис. 2; 3). От ее подножья начинается горно-степная (лесостепная) зона шириной не более 10-15 км, изобилующая малыми водотоками и короткими меридиональными хребтиками, закрывающими эту территорию от открытой степи. Контраст данной территории проявляется в резкой смене ландшафтов – от ковыльных степей на востоке до огромных реликтовых лиственниц в полосе предгорий и темнохвойной тайги в горах и ущельях хребта Крыкты. И все это – на фоне значительного количества археологических памятников, большинство из которых относится к эпохам камня и раннего железа (Котов, Савельев, 2007; Археологическая…, 2020). Высота горы Кандыбиль от восточного подножья – около 380 метров. Место находки сосудов расположено примерно на 100-150 метров ниже вершины горы и приурочено к левому борту ущелья, в котором протекает р. Могак и находится водопад (рис. 4). Ниша, в которой были найдены сосуды, фактически являлась уступом наклонной скалы. Судя по детальным фотографиям (рис. 5-6), высота и глубина этой ниши не превышают 1 м, свод наклонный, нижняя плоскость скальная, без рыхлых отложений. Перевернутые и поставленные один в другой сосуды находились у задней стенки ниши. С боков они были ограничены крупными камнями, которые первоначально могли представлять собой вертикальные стенки. Фотографии находки in situ позволяют говорить о том, что преднамеренно была создана камера с размерами не более 50×50×50 см, по центру которой и были установлены сосуды. По данным, опубликованным Г.И. Стариковой, никаких других находок в нише не было (2013. С. 96). Впоследствии данное место никогда археологами не посещалось и дополнительно не обследовалось. Поставленные на ровную площадку скального уступа сосуды хорошо сохранились, их поверхности были покрыты отдельными пятнами лишайника. Частичное разрушение сосудов произошло уже после их в нише, из-за перепадов температуры и промерзания. Об этом свидетельствует крупная трещина, проходящая через все тулово наружного сосуда и найденные здесь же отпавшие фрагменты (рис. 5). Сосуд № 1 широкогорлый, приземистый, имеет горизонтально-эллиптическую форму, приостренное дно и низкую раструбовидную шейку (рис. 7, 1). Толщина стенок 0,5-0,6 см, немного утончаются в нижней части. Высота сосуда 16 см, диаметр по венчику 20 см, максимальный диаметр 21,5 см, находится в верхней части тулова. Орнамент состоит из мягких наклонных вдавлений по срезу венчика, разреженного пояска одинарных крупных ямок по основанию шейки и резных штрихованных наклонными линиями треугольников, занимающих верхнюю половину тулова. Одна из треугольных фигур заполнена горизонтальными поясками наклонных насечек. Между ямками и висячими треугольниками расположен поясок наклонных вдавлений, сделанных торцом шпателя. Цвет сосуда серый, поверхности слоящиеся. Тесто комковатое, с примесью кусочков талька и крупного песка. Сосуд № 2 широкогорлый, приземистый, круглодонный, имеет горизонтально-эллиптическую форму и низкую раструбовидную шейку (рис. 7, 2). Толщина стенок 0,4-0,5 см, немного утончаются в нижней части. Высота сосуда 12 см, диаметр по венчику 15,5-16 см, максимальный диаметр 16,7 см, находится в средней части тулова. Орнамент состоит из резных крестовидных фигур по срезу венчика, разреженного пояска одинарных крупных ямок по нижней части шейки и бордюра из двух рядов наклонных вдавлений по плечикам. Цвет, состояние поверхностей, фактура теста и примеси аналогичны сосуду № 1. По форме и орнаменту сосуды могут быть отнесены к середине I тыс. до н.э. и связаны с керамикой т.н. «первого типа» зауральского горно-лесного и предгорно-лесостепного населения иткульской культуры (Бельтикова, 1977). Учитывая, что расстояние до южной границы иткульской культуры от места находки составляет порядка 200 км к северу и достаточное своеобразие самой найденной керамики, необходимо понимание причин их попадания в совершенно иную ландшафтно-географическую зону, а также детализация данных по их культурной и хронологической принадлежности. Существующие материалы по иткульско-гамаюнским древностям показывают, что принятое в литературе прохождение их южной границы по широте верхнего течения р. Миасс (Борзунов, 1992. Рис. 1; 2019. Рис. 1), должно быть скорректировано. В настоящее время зафиксировано наличие иткульских и гамаюнских памятников на двух более южных территориях – в горном течении р. Белая (Савельев, 2018. Рис. 1; Древности…, 2018. С. 51-55. Рис. 1.36) и по восточным предгорьям Урала до широты Магнитогорска (Савельев, 2017. С. 117, 119-120. Рис. 1; 3), что увеличивает ранее описанный ареал на 350 км к юго-западу и на 200 км к югу. Сосуды с горы Крутой пока являются самыми южными из находок этого облика в Южном Зауралье. Возможно, что озерные предгорья горного массива Ирендык-Крыкты, также, как и верхнее течение р. Белая, должны быть выделены в отдельные локальные варианты иткульско-гамаюнских древностей. Особенностью южнозауральских иткульско-гамаюнских памятников является их тесное соседство с многочисленными синхронными памятниками ранних кочевников (рис. 1). Только в микрорайоне Банное-Сабакты-Карабалыкты выявлено несколько десятков каменных курганов, которые по характерным признакам относятся к савромато-сарматскому времени (Котов, Савельев, 2007), а на некоторых поселениях встречается как «северная», так и кочевническая керамика (Матюшин, 1982. Табл. 48; Савельев, 2014. Рис. 3, 7, 8; 2017. Рис. 3). Более того, для кочевнических погребений Южного Зауралья (в основном – предгорной полосы) V-IV вв. до н.э. присутствие иткульской, в т.ч. и с гамаюнскими чертами, керамики является распространенным явлением (Пшеничнюк, 1983. Табл. XXXVIII, 7, 8; Савельев, 2000. С. 23-33. Рис. 2-7). Эта особенность северо-восточной периферии мира кочевников Южного Урала неоднократно отмечалась исследователями (Мошкова, 1974. С. 35-38. Рис. 6, 10; Пшеничнюк, 1983. С. 84). В орнаментации публикуемых сосудов принципиально важными элементами являются одинарный разреженный поясок из крупных округлых ямок, орнаментация плоского среза венчика насечками и вдавлениями и крупные резные треугольники по тулову. Важно, что ни один из этих элементов не характерен для собственно иткульской (первой группы) посуды, а на иткульско-гамаюнской (по В.А. Борзунову – исетской) они встречаются в очень небольшом количестве. Из всего перечисленного в ней наиболее распространены пояски ямок (Бельтикова, 1977. Рис. 1, 1, 9; 2, 4, 12, 13; Борзунов, 1981. Рис. 2, 17; 2019. Рис. 2, 11, 14, 16, 22; Наумов, 2016. Рис. 56, 6, 11, 14; 93, 1, 3, 10; 121, 8; Савельев, 2017. Рис. 3, 8, 10, 11, 14, 15). Поиск истоков одинарного разреженного пояска округлых ямок позволяет говорить о его инородности как для иткульской, так и для гамаюнской традиции, и связанности, в первую очередь, с орнаментикой бархатовской культуры лесостепного Притоболья рубежа эпох бронзы и раннего железа (Матвеев, Аношко, 2009. С. 252, 309, 332; Зимина, Зах, 2009. С. 160, 194. Табл. 1-5). Мнение о проникновении населения бархатовской культуры на восточный склон Урала и их воздействии на позднее межовское и гамаюнское население высказывалось уже достаточно давно (Шорин, 1996. С. 21). Приводимая для подтверждения данного заключения керамика (поселения Березки II, V, Аргази XIII, Перевозный III) рассматривалась А.Ф. Шориным как смешанная межовско-сарматоидная, явившаяся основой для гафурийских или даже гафурийско-иткульских традиций (Петрин и др., 1993. С. 175), однако она несет в себе абсолютное большинство именно бархатовских черт (см. напр.: Бельтикова, 1988. Рис. 2). Эти же материалы, но проанализированные через призму степных аналогий, позволили автору говорить о том, что в основе кочевнического талькового (раннесарматского) керамического комплекса находился именно родственный иткульскому локальный позднемежовско-саргаринско-бархатовский микс, получивший наименование «раннегафурийского» (Савельев, 2000. С. 24-34; 2011. С. 16-17). Для части этих памятников, но локализованных глубоко в горной зоне (Чеславское селище, Сикияз-Тамак, Грот Малый у омута), характерно доминирование одинарного разреженного пояска округлых ямок и их сосуществование с резным геометрическим орнаментом (Алаева, 2011. Табл. 1. С. 263; Боталов, 2016. Рис. 6, 9, 20, 40). Происхождение мотива заполненного насечками или штрихованного треугольного фестона на кочевнической керамике ранее также рассматривалось автором (Савельев, 2000. С. 28-29). Было показано, что резной фестончатый орнамент формируется на межовской основе в предгорной лесостепи северной части Южного Зауралья, распространяется на более поздней «межовско-гафурийской» керамике той же территории, впоследствии единично попадает в иткульскую орнаментику, а в раннекочевнической керамике V-III вв. до н.э. становится достаточно широко представленным (Там же). Появившиеся новые материалы позволяют скорректировать эти выводы в сторону снижения роли собственно межовских традиций в происхождении многих черт, перенесенных впоследствии на т.н. «раннесарматский тальковый комплекс» керамики. Это касается и мотива резного треугольного фестона, имеющего значительное распространение именно в орнаментике бархатовской культуры (Матвеев, Аношко, 2009. Рис. 21, 3; 22, 15; 34, 18; 61, 10; 67, 8-10 и т.д.). Важной особенностью бархатовских фестонов является их заполнение как насечками, так и наклонными резными линиями, а также сочетание этих особенностей на одном сосуде (Там же. Рис. 81, 4), как на первом сосуде с горы Крутой (рис. 7, 1). Очень близкие фестоны присутствуют и на т.н. «межовско-гафурийской» керамике поселения Остров Малый Вишневый на оз. Аргази (Бельтикова, 1988. Рис. 2, 6, 7, 15). Вместе с сетчатым орнаментом, наличием ямок, утолщенными шейками, орнаментацией среза венчика, абсолютным преобладанием резной техники орнаментации и т.д. это только подтверждает значительную роль бархатовского компонента в формировании истоков «раннесарматского талькового комплекса». Все эти признаки либо вообще не представлены на иткульских памятниках, либо представлены единичными включениями (Дюрягин, 2009. Рис. 8; Наумов, 2016. Рис. 37, 4). Их максимальная концентрация прослеживается на озерах верховьев р. Миасс и, в первую очередь, на оз. Аргази (Бельтикова, 1988; Петрин и др., 1993. С. 175, 184-186. Рис. 46; 72), т.е. в самой южной части распространения памятников зауральского лесостепного населения эпохи раннего железа. Учитывая, что именно эти черты становятся максимально представленными на кочевнической керамике V-III вв. до н.э., можно уверенно говорить, что в ее сложении определяющую роль сыграли традиции именно рассмотренных выше южных популяций лесостепного населения Зауралья. В первую очередь, это относится к т.н. «раннегафурийскому» локальному варианту, возникшему на этапе формирования иткульской культуры под воздействием более восточного бархатовского населения. Ближайшие известные находки керамики с орнаментами в виде резного штрихованного фестона и одинарного пояска ямок на памятниках лесостепного населения находятся в 10-15 км к северу от горы Крутой. Из трех фрагментов керамики эпохи раннего железа со святилища Курузак-2 (рис. 1, 2) на одном присутствует треугольный резной фестон, на другом – одинарный поясок ямок и насечки по венчику, а третий несет в себе устойчивые гамаюнские черты (приостренный срез венчика и поясок из парных ямок, расположенных в шахматном порядке) (Савельев, 2017. Рис. 3, 14, 15, 17). Второй памятник – поселение Сабакты-3 на северном берегу одноименного озера (рис. 1, 4). На нем присутствовала гамаюнская керамика как с очень сложной, так и с обедненной орнаментацией, а также иткульские сосуды с гребенчатым орнаментом и пояском крупных круглых ямок (Савельев, 2017. Рис. 3, 1-12). Близость керамики этих трех памятников (гора Крутая, Курузак-2, Сабакты-3) свидетельствует о том, что их население являлось родственным. Различия между формой обоих публикуемых сосудов заключается только в яйцевидной форме первого (рис. 7, 1). Этот широко распространенный в иткульской культуре признак, в виду своей специфичности, является четко определяемым маркером присутствия иткульских черт на степной кочевнической керамике. Без детализации по орнаментам, чему была посвящена отдельная статья (Савельев, 2000), в степной зоне Южного Урала сейчас известно около десятка сосудов с характерной для иткульской культуры яйцевидной формой. Среди них к. 9 и к. 17 Альмухаметово (Пшеничнюк, 1983. Табл. XXXV, 15; XXXVIII, 7, 8), курган у с. Наваринка (Гуцалов, Боталов, 2001. Рис. 6, 9), , Гадельша III (Савельев, 2000. Рис. 5, 5), к. 2 Валитово-2 (Исмагил, Сунгатов, 2013. Рис. 32, 35) и т.д. Все эти комплексы вытянуты узкой полосой по восточным предгорьям Уральских гор. За этими пределами яйцевидные сосуды найдены в могильниках Кудуксай III на западных склонах хребта Мугоджары (Гуцалов, 2004. Табл. 20, 19), Дэвкескен-4 на плато Устюрт (Ягодин, 1990. С. 61-62. Рис. 13), а также Юкаликулево-2 и Кадырово-9 в островной Месягутовской лесостепи (Савельев, 2007. Рис. 3, 2; 14, 3). Расстояние между наиболее удаленными точками находок таких сосудов по линии север – юг составляет около 1300 км, а ближайшие находки к горе Крутой находятся в 50-60 км к югу и юго-востоку (Альмухаметово, Наваринка). Имеющиеся данные позволяют считать район озер Банное-Сабакты-Карабалыкты южным пределом распространения памятников лесостепного населения эпохи раннего железа по восточному склону Уральской горной страны. Изучение коллекций стоянок эпохи камня с немного более южных озер предгорной полосы, исследовавшихся Г.Н. Матюшиным в 1960-70-е гг.4, показало полное отсутствие в них примеси материалов эпохи раннего железа и иных эпох, что повсеместно фиксируется на более северных памятниках. В то же время, полоса предгорий и края гор к югу от оз. Банное пока практически не обследована и, за исключением единичных выявленных курганов, там не известно ничего (рис. 1). Расширение разведочных работ в этой зоне с очень сложным рельефом позволит значительно детализировать картину, в том числе и в отношении различных памятников эпохи раннего железа (Котов, Савельев, 2007; Археологическая…, 2020). Таким образом, линия реального разграничения кочевников и лесостепного населения середины I тыс. до н.э. восточных предгорий Урала пока еще четко не установлена. Вероятно, сейчас можно говорить о том, что вся предгорная полоса (как минимум – от оз. Иртяш на севере Челябинской области до округи оз. Банное) являлась своеобразным фронтиром, где происходило взаимодействие населения совершенно разных культур и хозяйственных укладов. О тесном взаимодействии кочевников с оседлым населением свидетельствует, в первую очередь, керамика, начинающая встречаться в курганах степной части региона еще «савроматского» времени, т.е. с V века до н.э. Какие-либо иные материальные свидетельства данного взаимодействия, кроме керамики, в кочевнических памятниках отсутствуют. Это не позволяет говорить о «миграции» лесостепного населения на юг и включения их в состав кочевников, что привело к значительной трансформации материальной культуры последних. Данная гипотеза была высказана в конце 1960 – начале 1970-х гг. (Мошкова, 1974. С. 36-37), на начальном этапе осмысления «савромато-сарматских» древностей Урала; впоследствии она долгое время «по инерции» использовалась для различных археологических и исторических построений. Детальный анализ этой керамики показал ряд очень важных закономерностей, которые также не подтверждают «миграционного» характера ее появления (Савельев, 2000. С. 34-39). Во-первых, вся ранняя лесостепная керамика в кочевнических погребениях является близкой иткульской или упоминавшемуся в настоящей статье позднемежовско-саргаринско-бархатовскому миксу, называемому также «раннегафурийским». Более того, в ряде памятников (Альмухаметово, Комсомольский V, Кичигино I и др.) погребения содержат иткульские сосуды с традиционной гребенчатой орнаментацией (Пшеничнюк, 1983. Табл. XXX, 5; XLV, 15; Таиров, 2019. С. 167, 197. Рис.). Во-вторых, четко прослеживается неравномерное распределение «лесостепной» керамики в кочевнических памятниках Южного Зауралья: единичность на юге (на фоне общего небольшого количества керамики в погребениях) и резкое нарастание ее к северу. То есть увеличение ее количества происходит по мере приближения к территориям проживания оседлого зауральского населения. В-третьих, показано, что только небольшая и самая ранняя часть встречающейся у кочевников «лесостепной» керамики может быть отнесена к собственно лесостепной. Вся она является иткульской и «раннегафурийской». Абсолютное же большинство такой керамики – часто называемой «тальковым керамическим комплексом» – не имеет никакой близости ни к более ранним лесостепным формам, ни к более ранним лесостепным орнаментам. Эта керамика для IV в. до н.э. являлась своеобразной «лесостепной модой», возникшей в среде кочевников при непосредственном участии лесостепного населения, быстро и широко распространившейся, и очень быстро, пройдя этап стандартизации и упрощения, практически полностью исчезнувшей к III-II вв. до н.э. (Савельев, 2000. С. 39; Краева, 2012. С. 402-403). Нельзя также отрицать и того, что в формировании «лесостепной моды» значительную роль сыграло подражание импортным и металлическим сосудам, распространенное в кочевнической среде. Приведенные данные позволяют четко определить культурную принадлежность сосудов, найденных на горе Крутой (специфическая южная разновидность керамики иткульской культуры), их датировку (судя по имеющимся аналогиям – V в. до н.э., возможно – его конец или рубеж V-IV вв. до н.э.), но о культурной принадлежности населения, их оставившего, так однозначно сказать нельзя. Это могло быть население самой иткульской культуры, поселенческие и культовые памятники которого известны в 10-15 км к северу. Это могли быть и кочевники – носители раннего этапа прохоровской культуры, в состав которых, вследствие тесных брачных связей, были инкорпорированы отдельные представители этой группы оседлого населения. В принципе, обе этих интерпретации связаны между собой, но каждая при этом имеет свою доказательную базу. Кочевническая принадлежность культового места может подтверждаться значительным количеством курганов савромато-сарматского времени в полосе горной степи (рис. 1), доминированием в них именно тальковой (как собственно лесостепной, так и смешанной) керамики, а также фактами некоторого обособленного использования этой керамики в обрядовой сфере. В могильнике Селивановский II (15 км к юго-востоку от горы Крутой, на берегу оз. Чебаркуль) на поверхности насыпи одного из курганов эпохи бронзы был помещен развал крупного сосуда воробьевского типа, после чего курган был перекрыт мощной вторичной досыпкой (Рафикова, Федоров, 2017. С. 146-148. Рис. 96, 126, 127). Территория распространения памятников воробьевского типа – Среднее Притоболье и Средняя Исеть, т.е. как минимум в 350-400 км к северо-востоку. В небольшом количестве эта керамика встречается совместно с иткульской в горно-лесном Зауралье. Ситуация, близкая селивановской, зафиксирована и в кургане 3 могильника Альмухаметово – в насыпи земляного кургана, под которым отсутствовали погребения, найден круглодонный сосуд с примесью талька в тесте и орнаментом в виде треугольных фестонов, выполненных гребенчатым штампом (Пшеничнюк, 1983. С. 41. Табл. XXX, 5). Если же мы обращаемся к более северным территориям предгорной полосы Южного Зауралья, Среднему Зауралью и собственно горной стране, то здесь известно большое количество святилищ на вершинах гор и каменных останцов, в том числе существовавших и в эпоху раннего железа. Их особенность – в долговременности использования одних и тех же природных доминант в культовых целях (Культовые…, 2004), т.е., в отличие от находок на горе Крутой, они являются «открытыми» комплексами. Одним из немногих «чистых» иткульских святилищ подобного типа является Лысая гора на озере Большой Теренкуль в 200 км к северо-востоку от горы Крутой. Часть найденной на этом святилище керамики близка публикуемому сосуду с резным фестончатым орнаментом (Дюрягин, 2009. Рис. 8). Автор исследований делает вывод, что во время функционирования святилища сама Лысая гора являлась островом, а ритуалы, проводившиеся на ее вершине (в том числе и танцы), были связаны с плавкой металла; большинство же находок являлись культовыми приношениями (Дюрягин, 2009. С. 69). Принципиальное отличие публикуемого комплекса с горы Крутой – в его одномоментности, археологической закрытости, т.е. одноактности совершения самого обряда. Такая же одноактность зафиксирована и в гроте Сухореченский в островной Красноуфимской лесостепи (300 км к северу). Здесь, в гроте площадью 1,5 м2 найдено 7 бронзовых птицевидных идолов, стоящих вдоль стен и бронзовая зеркаловидная бляха, лежавшая в центре (Культовые…, 2004. С. 328). Уединенность, небольшой размер ниши, малое количество и гомогенность находок, отсутствие следов накопления культурного слоя – по этим показателям грот Сухореченский и гора Крутая очень близки. Вероятно, такие объекты в ареале распространения иткульской культуры имели значительное распространение, но большинство из них было найдено просто местными жителями и полные данные по их контексту отсутствуют. Важно, что на территории проживания южноуральских кочевников подобные памятники не известны. Единственный внешне похожий объект эпохи раннего железа в степи Южного Урала – грот на горе Чека, в 110 км к югу-юго-востоку от горы Крутая (Петров, 2002. С. 126-131). Однако, специфика находок (бронзовый черешковый наконечник стрелы, кусок кожаного изделия, несколько фрагментов костей животных, следы двух кострищ) не позволяет с полной уверенностью относить данный памятник к культовым объектам. Более он похож на кратковременное убежище, большое количество которых известно в горно-лесной зоне Южного Урала (Древности…, 2018). Все приведенные выше данные свидетельствуют, что не только по морфологии и орнаментике найденных сосудов, но и по самому типу памятника, публикуемый комплекс с горы Крутой имеет исключительно иткульское (т.е. «зауральское горно-лесное») происхождение. Обращение к мотиву перевернутого сосуда показывает, что он был связан со смертью, погребальной обрядностью и распространен практически повсеместно, с глубокой древности и вплоть до современности. Известны такие находки и в памятниках эпохи раннего железа Урала и Западной Сибири. Так, на краю наземной постройки на поселении Акаваз-1 (горное течение р. Белая, Южный Урал) найден поставленный вверх дном гамаюнский сосуд (Древности…, 2018. С. 141. Рис. 2.130). В кургане 4 могильника Шумаево I в Западном Оренбуржье в заполнении могильной ямы вплотную друг к другу стояли два крупных яйцевидных сосуда (Моргунова и др., 2003. С. 30-31. Рис. 20, 2-4). Курган 2 могильника Калачевка II в лесостепи Омского Прииртышья дал не менее интересную картину – в древнюю насыпь во второй половине – конце I тыс. до н.э. был впущен ритуальный комплекс, состоявший из ямы без каких либо находок и двух крупных яйцевидных сосудов саргатской культуры, установленных вплотную друг к другу на ее краю (Могильников, 1968. С. 97-98. Рис. 45). М.А. Итина, специально анализировавшая находки перевернутых сосудов, пришла к выводу, что помимо каких-то ритуальных комплексов в погребениях, они встречаются и вне традиционных некрополей – на поселениях, в пределах дома (около входа или около очага) и даже вдали от человеческого жилья (Итина, 1979). Благодаря привлечению этнографического материала, в основном африканского, она посчитала возможным связать такие находки с погребениями новорожденных детей, для которых у ашанти даже существовал специальный термин – «горшковые дети». В ряде случаев, связанных со специфичностью причин смерти, перевернутый горшок ставился и на могилу взрослого человека (Итина, 1979. С. 17). Многочисленны примеры использования перевернутых сосудов и у народов Урала и Сибири. К примеру, на современных хантыйских кладбищах существует практика вывешивания перевернутых ведер на шестах, окружающих сами наземные захоронения (Федорова, 2007. Рис. 5; 8). Принципиально важной являются данные из бурятской этнографии – после родов материнский послед прятался (захоранивался) либо в доме/юрте, либо в уединенном месте в горах. Часто для захоронения последа использовались берестяные туеса или глиняная посуда. Сам же послед воспринимался двойником или душой ребенка, место его погребения должно было охраняться, а место захоронения последа предка считалось сакральным центром общины (Обряды…, 2002. С. 57-74). Совмещение всех этих данных позволяет считать, что перевернутые сосуды с горы Крутой появились вследствие проведения ритуальных действий, связанных со смертью и загробным миром. Назвать их местом погребения новорожденного ребенка нельзя, так как размеры внутреннего сосуда очень небольшие – его высота всего 12 см, а диаметр по венчику 15,5-16 см (рис. 7, 2). Возможно, это место захоронения материнского последа или же следы совершения какого-то иного одноактного постпогребального обряда. Судя по имеющимся аналогиям глиняным сосудам, публикуемый комплекс с горы Крутой может быть датирован V в. до н.э. или рубежом V-IV вв. до н.э. Население, оставившее его, относилось к выдвинувшейся далеко на юг части носителей иткульской культуры, проживавших на берегах предгорных озер, территории, также освоенной и кочевниками. Возможно, учитывая значительное распространение у кочевников Южного Урала лесостепной керамики и возникших на ее основе подражаний, что это население уже было интегрировано в состав мира кочевников.
1.  С данным отчетом меня в 2002 году познакомил А.Д. Таиров (в то время – Челябинский гос.университет) и передал для публикации фотопленку и оригиналы прорисовок найденных сосудов. Позже, осенью 2006 г. я приезжал в Магнитогорский музей, где познакомился с Г.И. Перегрюмовой (Стариковой), которая любезно показала мне сами сосуды и уточнила ряд моментов по обстоятельствам и месту находки. Искренне благодарю Г.И. Старикову и А.Д. Таирова за знакомство меня с этим комплексом.

2.  В статье 2013 г. она указывает, что выемку сосудов проводил сотрудник музея (Старикова, 2013. С. 96).

3.  Местное название Тикэтау отсутствует в словаре топонимов хребта Крыкты (Гончарова, 2011. С. 149-175), однако, автор прямо указывает, что д. Салаватово находится «под горой Осло (островерхая)» (Там же. С. 27), что также может являться вариантом названия одной и той же горы (Крутая – Тикэтау – Ослотау).

4. Проводилось изучение той части коллекций Г.Н. Матюшина, которая хранится в фондах Музея археологии и этнографии УФИЦ РАН.

1. Алаева И.П. Археологическая коллекция Златоустовского краеведческого музея // Гороховские чтения: Материалы второй региональной музейной конференции. Челябинск: Челябинский гос. краеведч. музей, 2011. С. 261-265. Археологическая экспедиция Якты-Куль — Кусимово «Северные амуры»: научные исследования и Школьный лекторий. Уфа: Информреклама, 2020. 44 с. Бельтикова Г.В. Иткульские поселения // Археологические исследования на Урале и в Западной Сибири. Свердловск: УрГУ, 1977. С. 119-133. Бельтикова Г.В. Памятник металлургии на острове Малый Вишневый // Материальная культура древнего населения Урала и Западной Сибири. Свердловск: УрГУ, 1988. С. 103-117. Борзунов В.А. Иткульско-гамаюнское городище Красный Камень // Вопросы археологии Урала. Вып. 15. Свердловск: УрГУ, 1981. С. 112-118. Борзунов В.А. Зауралье на рубеже бронзового и железного веков (гамаюнская культура). Екатеринбург: УрГУ, 1992. 189 с. Борзунов В.А. О культурной принадлежности иткульских и гамаюно-иткульских древностей Зауралья // Российская археология. 2019. № 3. С. 131-146. DOI: 10.31857/S086960630004107-6 Боталов С.Г. Историко-культурные горизонты раннего железного века и средневековья лесостепного Зауралья // Археология Южного Урала. Лес, лесостепь. Ранний железный век и средневековье (проблемы культурогенеза) / Серия «Этногенез уральских народов». Челябинск: ООО ЦИКР «Рифей», 2016. С. 468-541. Гончарова Г.И. Имя отчей земли. Топонимия Абзелиловского района. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН, 2011. 184 с. Гуцалов С.Ю. Древние кочевники Южного Приуралья VII-I вв. до н.э. Уральск: ЗКОЦИА, 2004. 136 с. Гуцалов С.Ю., Боталов С.Г. Курганы прохоровской культуры в районе г. Магнитогорска // Уфимский археологический вестник. Вып. 3. 2001. С. 148-161. Древности Башкирского Урала. Уфа: Информреклама, 2018. 216 с. Дюрягин В.С. Святилище «Лысая гора» раннего железного века на оз. Большой Теренкуль в Чебаркульском районе Челябинской области // Проблемы археологического изучения Южного Урала. Челябинск: Абрис, 2009. С. 46-71. Исмагил Р., Сунгатов Ф.А. Памятники яицкой культуры последней четверти V – IV вв. до н.э. на Южном Урале. Уфа: Белая река, 2013. 223 с. Итина М.А. Реконструкция некоторых первобытных обрядов методом аналогий // Этнография и археология Средней Азии. М.: Наука, 1979. С. 15-19. Котов В.Г., Савельев Н.С. Разведочные работы на озерах Якты-Куль (Банное) и Сабакты в Башкирском Зауралье // Археологические открытия 2005 г. М.: Наука, 2007. С. 377-380. Краева Л.А. Культурогенез ранних кочевников Южного Приуралья IV-I вв. до н.э. (по результатам технико-технологического анализа керамики) // Культуры степной Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями. Кн. 2. CПб.: ИИМК РАН, Периферия, 2012. С. 401-406. Культовые памятники горно-лесного Урала. Екатеринбург: УрО РАН, 2004. 431 с. Зимина О.Ю., Зах В.А. Нижнее Притоболье на рубеже бронзового и железного веков. Новосибирск: Наука, 2009. 232 с. Матвеев А.В., Аношко О.М. Зауралье после андроновцев: Бархатовская культура. Тюмень: Тюменский дом печати, 2009. 416 с. Мошкова М.Г. Происхождение раннесарматской (прохоровской) культуры. М.: Наука, 1974. 52 с. Матюшин Г.Н. Энеолит Южного Урала. М.: Наука, 1982. 328 с. Могильников В.А. Исследование курганной группы эпохи раннего железа Калачевка II // КСИА. Вып. 114. 1968. С. 94-98. Моргунова Н.Л., Гольева А.А., Краева Л.А., Мещеряков Д.В., Турецкий М.А., Халяпин М.В., Хохлова О.С. Шумаевские курганы. Оренбург: Изд-во ОГПУ, 2003. 393 с. Наумов А.М. Фортификация и планиграфия Иртяшских городищ иткульской культуры // Археология Южного Урала. Лес, лесостепь. Ранний железный век и средневековье (проблемы культурогенеза) / Серия «Этногенез уральских народов». Челябинск: ООО ЦИКР «Рифей», 2016. С. 188-318. Обряды в традиционной культуре бурят. М.: Восточная литература, 2002. 222 с. Перегрюмова Г.И. Археологическая разведка в районе г.Магнитогорска в 1986 г. Научный отчет. Челябинск, 1986 // Архив ЛАИ ЧелГУ. Р-I. № 89. Петрин В.Т., Нохрина Т.И., Шорин А.Ф. Археологические памятники Аргазинского водохранилища (эпохи камня и бронзы). Новосибирск: Наука, 1993. 212 с. Петров Ф.Н. Раскопки культовых памятников на массиве горы Чека // Вестник Общества открытых исследований древности. Научный альманах. Вып. 2. Челябинск: ООИД, 2002. С. 114-131. Пшеничнюк А.Х. Культура ранних кочевников Южного Урала. М.: Наука, 1983. 200 с. Рафикова Я.В., Федоров В.К. Курганы Южного Зауралья. Книга 1. Учалинский и Абзелиловский районы Республики Башкортостан. Уфа: Китап, 2017. 244 с. Россия. Полное географическое описание нашего Отечества: Настольная и дорожная книга для русских людей. Т. 5: Урал и Приуралье. СПб.: А.Ф. Девриен, 1914. 669 с. Савельев Н.С. Каменные курганы восточных предгорий Южного Урала и некоторые вопросы формирования прохоровской культуры // Уфимский археологический вестник. Вып. 2. 2000. С. 17-48. Савельев Н.С. Месягутовская лесостепь в эпоху раннего железа. Уфа: Гилем, 2007. 260 с. Савельев Н.С. На границе Европы и Азии: факторы геокультурного развития Южного Урала // Антропология башкир / Институт этнологии и антропологии РАН. СПб.: Алетейя, 2011. С. 11-24. Савельев Н.С. Сарматизация лесостепи Южного Приуралья: предпосылки, основные этапы, характеристики, следствия // Уфимский археологический вестник. Вып. 14. 2014. С. 191-206. Савельев Н.С. О южной границе лесных и лесостепных культур на Урале в I тыс. до н.э. // Поволжская археология. 2017. № 1(19). С. 114-129. Савельев Н.С. Памятники гамаюнской и курмантауской культур юго-западной оконечности Уральской горной страны // Уфимский археологический вестник. Вып. 18. 2018б. С. 24-42. DOI: 10.31833/uav.2018.18.003 Старикова Г.И. Археологическая коллекция Магнитогорского историко-краеведческого музея // Проблемы истории, филологии и культуры. № 3. 2013. С. 80-99. Таиров А.Д. Южный Урал в эпоху ранних кочевников / История Южного Урала: в 8 т. Т. 3. Челябинск: ЮУрГУ, 2019. 400 с. Федорова Е.Г. Погребальный обряд: от настоящего к прошлому (несколько сюжетов из этнографии обских угров) // Миф, обряд и ритуальный предмет в древности. Екатеринбург – Сургут: Магеллан, 2007. С. 76-87. Шорин А.Ф. О роли межовской культуры Среднего Зауралья в формировании уральских культур раннего железного века // Актуальные проблемы древней истории и археологии Южного Урала. Уфа: Восточный университет, 1996. С. 20-32. Ягодин В.Н. Курганный могильник Дэвкескен-4 // Археология Приаралья. Вып. 4. Ташкент: Фан, 1990. С. 28-81.

Система Orphus

Загрузка...
Вверх