Китайские мигранты в постсоветской России: цели прибытия и отношение принимающего общества

 
Код статьиS013216250012617-1-1
DOI10.31857/S013216250012617-1
Тип публикации Статья
Статус публикации Опубликовано
Авторы
Должность: Старший научный сотрудник
Аффилиация: ФГАОУ ВО «Южно-Уральский государственный университет»
Адрес: Российская Федерация, Челябинск
Название журналаСоциологические исследования
ВыпускНомер 5
Страницы84-93
Аннотация

В статье дается обзор китайской миграции в Россию за последние три десятилетия. На основе анализа качественных и количественных параметров волн миграции определены основные векторы «китайской» миграции, выявлены факторы смены преобладающих мигрантских групп и сфер их трудовой занятости, а также рассмотрена реакция принимающего общества на их присутствие. К основным точкам притяжения «китайских» мигрантов в постсоветской России относятся Москва и Санкт-Петербург. Сложившиеся после распада СССР периферийные «китайские» рынки и торговые сообщества в 2000-х гг. пережили сложный процесс трансформации и сокращения масштабов деятельности. Нестабильность российской экономики, девальвация рубля и рост ксенофобских настроений привели к сокращению в 2010-х гг. притока рабочей силы из Китая. Как следствие, к началу пандемии COVID-19 преобладающими стали туристическая и образовательная миграция. К настоящему моменту организованные китайские общины сформировались только в столичных городах, в остальных же регионах страны подобные структуры отсутствуют или малозаметны.

Ключевые словамиграция, китайцы, ксенофобия, челноки, трудовые мигранты, туристы, образовательная миграция
Источник финансированияИсследование выполнено при финансовой поддержке Министерства науки и высшего образования Российской Федерации (государственное задание № FENU-2020-0020).
Получено25.05.2021
Дата публикации28.06.2021
Кол-во символов25685
Цитировать  
100 руб.
При оформлении подписки на статью или выпуск пользователь получает возможность скачать PDF, оценить публикацию и связаться с автором. Для оформления подписки требуется авторизация.

Оператором распространения коммерческих препринтов является ГАУГН-ПРЕСС

Размещенный ниже текст является ознакомительной версией и может не соответствовать печатной.
1

Постановка проблемы.

2 Несмотря на значительный прогресс российско-китайского сотрудничества на всех направлениях, начало пандемии COVID-19 привело к напряженности в двусторонних отношениях, а также к новому витку мигрантофобии в российском обществе и медиа пространстве [Laruelle et al., 2021]. После пандемии, вероятно, будет открыта новая страница в истории взаимных миграций, поэтому сейчас уместно подвести некоторые итоги присутствию китайцев в постсоветской России.
3 За последние 30 лет социальный портрет китайского мигранта претерпел ряд изменений. На смену челнокам, торговцам, рабочим сельскохозяйственной и строительной отраслей пришли туристы, бизнесмены и студенты. Эти группы различаются по численности, целям приезда, моделям поведения и взаимодействия с принимающей стороной [Ларин, 2009; 2017; Степанов, 2018; Kireev, 2016]. Однако подавляющее большинство их представителей – временные мигранты, им свойственна высокая степень ротации, они плохо поддаются контролю и учету [Ларин, 2017]. В настоящей статье мы проследим эволюцию целей прибытия в РФ мигрантов из КНР и преимущественных сфер их занятости, обсудим причины смены основных «китайских» мигрантских групп и реакцию российского общества на их присутствие.
4

«Китайские» рынки и челноки: 1990-е – первая половина 2000-х гг.

5 Первой группой китайских мигрантов, с которыми столкнулось российское общество, были челноки и торговцы. Население тогда переживало стремительное падение уровня жизни, и доступные китайские товары помогли одеть и обуть страну. В силу распространенности неформальных практик и неопределенности границ рынков точные данные о количестве китайских торговцев, действовавших в то время в разных российских городах, отсутствуют. Установить основные направления их перемещений и точки притяжения несколько проще. Как и внутренние трудовые мигранты, китайцы ехали туда, где имелся платежеспособный спрос на их рабочую силу, и далеко не всегда это регионы, прилегающие к российско-китайскому фронтиру1 [Alexseev, 2001]. Так, по оценкам В. Г. Гельбраса, в начале 2000-х гг. наиболее значительный кластер китайской миграции оформился в Москве (цит. по: [Дятлов, 2016: 233]), где только Черкизовский рынок аккумулировал деловую активность не менее 60 тыс. выходцев из Поднебесной [Zabyelina, 2012: 103–104]. Для сравнения, на рынках региональных областных центров численность китайских торговцев была значительно скромнее. Например, в случае челябинской «Китайки» или иркутского «Шанхая» она, согласно наиболее достоверным данным, укладывалась в интервал 1000–2500 чел. [Авдашкин, 2020: 149; Дятлов, 2020: 581]. 1. По данным на 2008 г., распределение примерно 80% китайских трудовых мигрантов по регионам России выглядело так: Москва – 80 тыс. чел., Забайкальский край – 27,3 тыс., Амурская область – 23, 6 тыс., Иркутская область – 17, 3тыс., Красноярский край – 16,5 тыс., Свердловская область – 16,1 тыс., Приморский край – 16 тыс., Хабаровский край – 10,9 тыс., Новосибирская область – 10,3 тыс., Санкт-Петербург – 9,8 тыс.
6 Вокруг «китайских» рынков, возникших во всех крупных городах страны, вырастала необходимая мигрантам инфраструктура, в том числе места их компактного проживания. Все это способствовало актуализации идеологемы «желтой опасности», опиравшейся на стереотипные представления о многочисленности китайцев [Гельбрас, 2001: 75–76]. Журналисты в то время уделяли немалое внимание теме «китайских кварталов», которые в сознании россиян, равно как и «этнические» рынки, ассоциировались с теснотой, антисанитарией, неуплатой налогов, контрабандой и криминалом [Zabyelina, 2012; Авдашкин, 2020; Дятлов, 2020]. Хотя в 1990-е гг. китайские триады действительно обрели определенное влияние в Дальневосточном крае [Lintner, 2004], большинство медийных описаний грешило преувеличением масштабов китайской миграции и вызванных ею потенциальных угроз – экологических, экономических, криминальных [Shlapentokh, 2007; Balzer, Repnikova, 2010]. Использование конструкта «китайский квартал» в риторике СМИ способствовало тематизации двух «страшилок»: реального или символического присутствия китайских мигрантов в городе и процесса его «окитаивания».

Всего подписок: 0, всего просмотров: 112

Оценка читателей: голосов 0

1. Авдашкин А.А. «Китайский» рынок в пространстве российского города (случай Челябинска) // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2020. № 2(49). С. 147–156. DOI: 10.20874/2071-0437-2020-49-2-13.

2. Авдашкин А.А. «Китайские» теплицы в сельском пространстве российского региона (случай Челябинской области) // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2021. № 1(52). С. 179–187. DOI: 10.20874/2071-0437-2021-52-1-17.

3. Варшавер Е.А., Рочева А.Л., Иванова Н.С., Ермакова М.А. Места резидентной концентрации мигрантов в российских городах: есть ли паттерн? // Социологическое обозрение. 2020. Т. 19. № 2. С. 225–253. DOI: 10.17323/1728-192x-2020-2-225-253.

4. Гельбрас В.Г. Сколько китайцев в России? // Вестник Евразии. 2001. № 1. С. 71–87.

5. Григоричев К.В. «Они есть, но их нет»: «китайские» теплицы в пространстве пригорода // Этнографическое обозрение. 2016. № 4. С. 137–153.

6. Григоричев  К.В. «Неправильные» китайцы и «захваченный» город: оспаривание городского пространства как выработка практик взаимодействия с другим // Журнал исследований социальной политики. 2020. № 4. С. 593–608. DOI: 10.17323/727-0634-2020-18-4-593-608.

7. Дятлов В.И. «Этнические рынки» – мигрантские локальности в постсоветском городском пространстве // Журнал исследований социальной политики. 2020. № 4. С. 577–592. DOI: 10.17323/727-0634-2020-18-4-577-592.

8. Дятлов В.И. Китайские мигранты и динамика китаефобии в России // Транснациональные миграции и современные государства в условиях экономической турбулентности / Отв. ред. В.С. Малахов М.Е. Симон. М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, 2016. С. 230–248.

9. Корешкова Ю.О. Китайские теплицы: эхо советского прошлого (сибирские кейсы) // Этнографическое обозрение. 2021. № 1. С. 145–162. DOI: 10.31857/S086954150013602-2.

10. Ларин А.Г. Китайская диаспора в России // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 2017. Т. 10. № 5. С. 65–82. DOI: 10.23932/2542-0240-2017-10-5-30-49.

11. Ларин А.Г. Китайские мигранты в России. История и современность. М.: Восточная книга, 2009.

12. Ларин А.Г. Китайские мигранты в России: проблемы адаптации и толерантности // Этнографическое обозрение. 2011. № 2. С. 116–129.

13. Михайлова Е., Тюрюканова Е. Мигранты в розничной торговле: эффект запретов // миграционное законодательство Российской Федерации: правоприменительная практика / под ред. Г. Витковской, А. Платоновой и В. Школьникова. МОМ, ФМС России, ОБСЕ. М.: ИТ «АдамантЪ». 2008. С. 237-266.

14. Степанов В.В. Китайцы в России // Этническое и религиозное многообразие России / Под ред. В.А. Тишкова, В.В. Степанова. М.: ИЭА РАН, 2018. С. 417–436.

15. Alexseev M.A. Socioeconomic and Security Implications of Chinese Migration in the Russian Far East // Post-Soviet Geography and Economics. 2001. Vol. 42. No. 2. P. 122–141. DOI: 10.1080/10889388.2001.10641166.

16. Balzer H., Repnikova M. Migration between China and Russia // Post-Soviet Affairs. 2010. Vol. 26. No. 1. P. 1–37. DOI: 10.2747/1060-586X.26.1.1.

17. Curanović A. Why don't Russians Fear the Chinese? The Chinese Factor in the Self-identification Process of Russia // Nationalities Papers. 2012. Vol. 40. No. 2. P. 221–239. DOI:10.1080/00905992.2011.652610.

18. Denisenko M., Chernina E. The Migration of Labor and Migrant Incomes in Russia // Problems of Economic Transition. 2017. Vol. 59. No. 11–12. P. 886–908. DOI: 10.1080/10611991.2017.1431482.

19. Dixon M. Emerging Chinese Role in Shaping St. Petersburg’s Urban Landscape: Interscalar Investment Strategies in the Development of a Residential Megaproject // Eurasian Geography and Economics. 2010. Vol. 51. No. 6. P. 803–819. DOI: 10.2747/1539-7216.51.6.803.

20. Kireev A.A. China in Russia, Russia in China: Ethnic Aspect of Migration between the Two Countries in the Past and Present // Asian Ethnicity. 2016. Vol. 17. No. 1. P. 67–89. DOI: 10.1080/14631369.2015.1086090.

21. Laruelle M., Alexseev M., Buckley C., Clem R.S., Goode J.P., Gomza I., Hale H.E., Herron E., Makarychev A., McCann M., Omelicheva M., Sharafutdinova G., Smyth R., Wilson S.S., Troitskiy M., Tucker J.A., Twigg J., Wishnick E. Pandemic Politics in Eurasia: Roadmap for a New Research Subfield // Problems of Post-Communism. 2021. Vol. 68. No. 1. P. 1–16. DOI: 10.1080/10758216.2020.1812404.

22. Lukin A. The Image of China in Russian Border Regions // Asian Survey. 1998. Vol. 38. No. 9. P. 821–835. DOI: 10.2307/2645620.

23. Lintner B. Chinese Organised Crime // Global Crime. 2004. Vol. 6. No. 1. P. 84–96. DOI: 10.1080/1744057042000297990.

24. Malakhov V.S. Russia as a New Immigration Country: Policy Response and Public Debate // Europe-Asia Studies. 2014. Vol. 66. No. 7. P. 1062–1079. DOI: 10.1080/09668136.2014.934140.

25. Malinova O. Russian Identity and the “Pivot to the East” // Problems of Post-Communism. 2019. Vol. 66. No. 4. P. 227–239. DOI: 10.1080/10758216.2018.1502613.

26. Ryzhova N., Ioffe G. Trans-border Exchange between Russia and China: The Case of Blagoveshchensk and Heihe // Eurasian Geography and Economics. 2009. Vol. 50. No. 3. P. 348–364. DOI: 10.2747/1539-7216.50.3.348

27. Sullivan J., Renz B. Chinese Migration: Still the Major Focus of Russian Far East/Chinese North East Relations? // The Pacific Review. 2010. Vol. 23. No. 2. P. 261–285. DOI: 10.1080/09512741003624450.

28. Shlapentokh V. China in the Russian Mind Today: Ambivalence and Defeatism // Europe Asia Studies. 2007. Vol. 59. No. 1. Р. 1–21. DOI: 10.1080/09668130601072555.

29. Shaglanova O.A. Chinese Labour Migration in the Context of a Buryat Village // Inner Asia. 2011. Vol. 13. No. 2. P. 297–313. DOI: 10.1163/000000011799297573

30. Wishnick E. In search of the ‘Other’ in Asia: Russia–China Relations Revisited // The Pacific Review. 2017. Vol. 30. No. 1. P. 114–132. DOI: 10.1080/09512748.2016.1201129

31. Zabyelina Y. Costs and Benefits of Informal Economy: Shuttle Trade and Crime at Cherkizovsky Market // Global Crime. 2012. Vol. 13. No. 2. P. 95–108. DOI: 10.1080/17440572.2012.674185.

Система Orphus

Загрузка...
Вверх